Питер Зейхан всю карьеру убеждает публику, что время работает против России. В разговоре с Петром Курзиным для The Global Gambit он утверждает, что время истекло именно там, за чем почти никто не следил: на нефтяных месторождениях. За шесть недель украинцы нанесли больше 140 ударов по танкерам теневого флота. Любой энергетический или транспортный объект в радиусе около 1000 км (600 миль) от фронта сегодня законная цель, а зрелые скважины уже невозможно перезапустить без технологий, от которых Россию отрезали санкции. Зейхан объясняет, почему полуостров из трамплина превратился в гирю на ноге. Он также разбирает, почему Кремль до сих пор не впрягся в эту войну всерьёз и что должно произойти, чтобы Россия начала разваливаться на части.
За что Россия воюет на самом деле
Пётр Курзин: Прошло четыре с половиной года. Как, по-вашему, складывается эта война, если сравнивать с тем, что вы говорили в самом начале?
Питер Зейхан: Начну с того, что вообще поставлено на карту. С точки зрения самой России, у неё до недавнего времени была худшая демография в мире, и речь шла о вымирании русского народа в течение этого века. С их точки зрения, всё это – о том, чтобы выиграть время.
Границы постсоветской России на самом деле длиннее границ Советского Союза, и теперь она оказалась не с той стороны географических барьеров, которые защищали СССР. Раньше внешней границей были Карпаты и Балтийское море, а теперь всё отодвинулось далеко назад, за страны Балтии и Украину. Через несколько лет у русских просто не хватит людей, чтобы удержать даже старые границы, не говоря уже о новых. Отсюда их логика: если не получится снова дотянуться до тех географических опор, это действительно их последние десять-двадцать лет. И, скорее всего, они правы. Обратная сторона медали в том, что если они ввяжутся в большую войну и потеряют последнее поколение, всё закончится уже сейчас.
Во многих смыслах это более значимый военный конфликт, чем мировые войны: речь о том, чтобы либо убрать из уравнения – потенциально – одну из главных сил Европы, простоявшую там 400 лет, либо превратить её в снова набирающую мощь державу, которая дотянется до самой Вислы.
Проблема таких, как я, в том, что правила игры постоянно меняются у нас на глазах. Когда всё начиналось, я смотрел на соотношение России и Украины и видел, по самым скромным подсчётам, четырёхкратное превосходство в населении, десятикратное – в военном потенциале, двадцатипятикратное – в промышленной базе, на порядок больше возможностей зарабатывать твёрдую валюту и такие связи с китайскими производителями, каких Украине просто не выстроить. Пять лет назад я, наверное, был одним из самых больших оптимистов по поводу шансов Украины, и даже я думал, что всё закончится за год. Но вот прошло пять лет, и украинцы не просто продолжают воевать: они находят всё новые способы разбивать русским нос в кровь и менять саму механику боевых действий.
Но кое-что важно подчеркнуть. По состоянию на февраль этого года Украина всё ещё проигрывала. Проигрывала медленно – из-за демографического дисбаланса.
Любой бой, в котором украинцы не наносят русским потери в соотношении восемь к одному, – это бой, который украинцы проигрывают.
Благодаря новым военным технологиям, которые появились в этом году, соотношение восемь к одному достигается регулярно. Так что впервые за всё время этого конфликта мы наконец видим равный бой. Это не значит, что украинцы победят, но впервые они не теряют территорию – а это колоссально важно.
Цифры, которые Москва перестала считать в 2006-м
Пётр Курзин: У России демографическая проблема, но она есть у всей Восточной Европы, у всех бывших советских республик, включая Украину. Не теряет ли смысл такой упор именно на депопуляцию?
Питер Зейхан: Сами русские точно смотрят на это иначе, и здесь важно именно это. Одна из наших вечных западных проблем в том, что мы считаем их технологически отсталыми, культурно дикими и крайне неэффективными. Возможно, всё это и правда. Но это не отменяет того, что вот уже 350 лет они остаются доминирующей силой в Европе.
Пётр Курзин: Я так не считаю. Русофобии вокруг хватает, и на то есть понятные причины, но я сам отчасти родом из этой страны и могу сказать: русские внесли огромный вклад в технологический прогресс. Космическую гонку вели Советы и американцы, и в ту более широкую промышленную базу, которая её питала, нужно включать и Украину. Считать русских отсталыми – абсурд. Но мой вопрос остаётся в силе. Если ни одна страна Восточной Европы или бывшего СССР не выходит на уровень воспроизводства населения 2,1, это проблема для каждого государства региона – хоть война, хоть не война.
Питер Зейхан: Все в этом регионе борются за время, и для истории принципиально важно, кто исчерпает его первым. По России у нас нет нормальных данных примерно с 2006 года – именно тогда они перестали собирать статистику, которая дала бы чёткую картину. Скорее всего, ситуация у них похожа на украинскую, а по Украине данные как раз есть, и они дают основания думать, что уже в ближайшие двадцать лет людей моложе 40 лет не хватит, чтобы управлять страной так, как это делается сейчас.
Пётр Курзин: По последним оценкам у России коэффициент около 1,5, у Украины – около 1,3. У Венгрии вообще порядка 1,1, хуже, чем в Италии.
Питер Зейхан: Я бы сказал, что российские цифры полностью выдуманы и реальная картина куда хуже. В этом и беда. Данных просто нет. В последний раз русские заглянули в статистику в 2006 году, им не понравилось увиденное, и они попросту перестали её вести. Так что мы не знаем. Но если принимать официальные цифры на веру, получается, что в нулевых в России случился гигантский бэби-бум – рождаемость чуть ли не удвоилась. Это чистый абсурд. Такого не бывало за всю историю человечества.
Пётр Курзин: То есть никакое технологическое превосходство, никакая мощь дронов, ничто в этом роде не компенсирует нехватку живой силы и структурную ситуацию в целом.
Питер Зейхан: Я бы не стал формулировать так резко, потому что правила этой игры менялись уже слишком много раз, особенно за последние полгода. Демографическая деградация идёт по всему миру, не только на территории бывшего СССР. От неё не застрахована ни одна страна. Наивно думать, что военная стратегия не перестроится вокруг нехватки людей – мы наблюдаем это прямо сейчас, в реальном времени. А вот предсказать, куда это приведёт, – совсем другое дело. Мы сейчас находимся в разгаре второй революции в военном деле, и ей всего три года. Как это будет выглядеть через десять, двадцать или тридцать лет, я не знаю.
Военная экономика, которая только сейчас берёт разгон
Пётр Курзин: Давайте ближе к сегодняшнему дню. Экономику Украины в значительной степени держит на плаву Запад. С российской стороны многие аналитики говорят, что сейчас военная экономика тянет на себе гражданскую. У этого есть последствия для всего, что могло бы поддерживать демографию, для коэффициента демографической нагрузки – для всего в целом.
Питер Зейхан: Важно понимать: впервые мы действительно видим, что Россия перевела экономику на военные рельсы. С точки зрения капиталистической логики это крайне неэффективно, но это, конечно, не значит, что система не может так работать. Это значит, что впервые за пять лет русские воюют так, будто это настоящая война, а не второстепенное дело. И у этого есть последствия. В частности, речь идёт о полной мобилизации, которой мы пока не видели. Но утверждать, что это сломает систему, я бы не спешил – это скорее создаёт нагрузку в других местах.
Пётр Курзин: Но ведь долго так продержаться нельзя.
Питер Зейхан: Долго нельзя, если цель – современная экономика потребления. Но, если не считать лёгкого заигрывания с этой идеей в последние двадцать пять лет, русские никогда всерьёз к ней и не стремились. Это государственная система, просто сейчас развёрнутая в другую сторону.
Пётр Курзин: Это, по сути, другое название для мафиозного государства?
Питер Зейхан: Раньше это было в большей степени мафиозное государство, и эта верхушка власти никуда не делась. А сейчас мы видим более традиционную военную экономику, где потребление и спрос формирует именно военный заказ.
Пётр Курзин: И эта модель начинает трещать по швам, потому что война идёт совсем не так, как рассчитывал Кремль.
Питер Зейхан: Русские действительно построили пусть и неполную, но потребительскую экономику, так что запас прочности есть, и сейчас они начинают его проедать. Это не значит, что они победят. Не значит, что обойдётся без потрясений. Не значит, что им придётся менять методы контроля над собственным населением. Всё это правда. Но Россия уже проходила через подобное и выходила из этого – по русским меркам – вполне нормально.
Пётр Курзин: Многие считают, что исход этой войны решится не на поле боя, а политическими сдвигами вне его или экономикой.
Питер Зейхан: Не хочу сказать, что это неверно. Но если посмотреть на войны, которые страны считали экзистенциальными, а именно так Россия воспринимает эту, экономика должна по-настоящему рухнуть, прежде чем это заметно скажется на военной политике. Три года велись неограниченные бомбардировки нацистской Германии, и они не сломили немецкую военную машину. Три года велась неограниченная подводная война против Японии. Вот это Японию сломило, но на это ушло три года.
Пётр Курзин: Прошло уже почти пять лет. Эта война длится дольше, чем для Советского Союза длилась Великая Отечественная.
Питер Зейхан: Верно, но именно сейчас мы впервые видим начало полной мобилизации. С моей точки зрения, всё это только начинается.
Пётр Курзин: Это риск для Путина. Объявив мобилизацию, он будет вынужден признать, что это война, что его "специальная военная операция" идёт не по плану и что людей не хватает – или он подтянет ещё 30 тысяч из Северной Кореи. А если не объявит, придётся смириться с тем, что на фронте и дальше будет тяжело.
Питер Зейхан: У него в запасе ещё семь миллионов человек, которых он может мобилизовать, если захочет. Да, это последнее поколение русских мужчин моложе тридцати, и цена, конечно, будет огромной. Но по-настоящему Россия в эту войну ещё не впряглась. Её пытались вести именно так, как назвали – как "специальную военную операцию". Мы не видели полной мобилизации экономики. Не видели, чтобы промышленность получила инвестиции, необходимые для масштабного расширения. И уж точно не видели мобилизации населения в том масштабе, в каком её проводили в прошлых войнах с участием СССР или России. Сейчас это только начинает происходить. Риск здесь есть, гарантии победы больше нет. Но ждать политического слома в России без гораздо более серьёзного экономического обвала, чем мы видели до сих пор, – это уже излишний оптимизм.
Пётр Курзин: Насколько сильного сопротивления внутри самой России вы всё-таки ожидаете? В последние дни были протесты вокруг антивоенной партии, хотя стоит уточнить: это русские голосуют против войны в той мере, в какой она бьёт по ним самим, а не обязательно потому, что их волнует, что она делает с украинцами.
Питер Зейхан: "Яблоко" уже давно чисто декоративная партия. Чтобы дошло до настоящего слома, должна закончиться апатия. Лучший пример, который я могу привести, – мятеж Пригожина, когда его люди прошли 1500 километров в сторону Москвы. Бросились в глаза две вещи. К нему не присоединился ни один командир регулярной армии – и его не попытался остановить ни один командир регулярной армии. Это ясно показало мне, насколько глубока апатия в России, даже внутри силовых структур, по поводу происходящего. Из этого следует, что Путину очень трудно кого-то мотивировать. И точно так же трудно кому бы то ни было найти в себе мотивацию против него. Пока мы не дойдём до ситуации, когда на фронте будут не просто дезертиры, а солдаты, стреляющие в собственных командиров, я не вижу серьёзной внутренней угрозы для Путина. Пока нет.
Пётр Курзин: До этого ещё далеко, и я не хочу увлекаться и называть это концом Кремля или всей системы. Это невероятно сложная конструкция, годами выстраивавшаяся именно для того, чтобы не терять власть.
Питер Зейхан: Она далеко не так устойчива, как иранский Корпус стражей исламской революции. Тут я с вами не соглашусь.
Дроны, которые сами принимают решения
Пётр Курзин: Перейдём к украинской стороне. Удары по Wildberries, диверсии, устранения высокопоставленных фигур – для вас это всё поверхностные явления, или они что-то реально меняют?
Питер Зейхан: Нет, это всё очень реально. Украинцы очень умно пытаются изменить саму арифметику этой войны. Дайте я объясню технологию – она действительно новаторская.
До недавнего времени дроны управлялись напрямую. Это называется FPV, "вид от первого лица". Между пультом управления и дроном есть канал связи – цифровой или физический оптоволоконный кабель, – и оператор ведёт машину в реальном времени. Оптоволоконный дрон заглушить нельзя. Цифровой – можно. Либо есть то, что я бы назвал "тупым" дроном: в него закладывают координаты, он летит туда и врезается в цель. Это и были те две технологии дронов, которые существовали в мире последние двадцать пять лет, с тех пор как в США появились первые крылатые ракеты, а следом первые Predator и Reaper. Недостаток в том, что за пределами определённой дальности эта связь становится уязвимой, и её можно заглушить средствами радиоэлектронной борьбы. Именно поэтому на линии фронта видны все эти тончайшие оптоволоконные нити – и дальность у них ограничена.
С февраля изменилось то, что украинцы начали закладывать в свои дроны средней и большой дальности немного бортовой памяти. В ней хранится что-то вроде карты, что-то вроде наложенной схемы местности, возможно, несколько силуэтов, и, что важнее всего, иерархия целей: ректификационные колонны, электроподстанции, топливозаправщики. Дрон выходит в район цели, один раз осматривается через оптику, распознаёт то, что заложено в его программе, и принимает одно-единственное решение – в пользу цели, которая стоит выше всего в списке приоритетов. После этого он идёт на неё. Поскольку решение принимается на борту по заранее заданному дереву решений, заглушить его невозможно.
Так что единственный способ для русских защититься от таких дронов – заглушить их ещё до подлёта к цели, что практически невозможно, либо физически сбить, а для этого нужна противовоздушная оборона. А поскольку украинцы поднимают в воздух сотни таких дронов в день, у всей российской системы просто заканчивается ПВО. Это меняет саму природу войны, а заодно разрушает всю концепцию России как бескрайнего пространства, которое поглощает нападающих, пока те сами не выдохнутся и не развалятся.
Это меняет арифметику войны: теперь русским нужно защищать каждый клочок территории, а сделать это они категорически не в состоянии.
Путин перенаправил ПВО, чтобы сосредоточить её на нескольких конкретных направлениях – прежде всего в Крыму и Москве. Всё остальное более или менее открыто. Экономический ущерб, который наносят украинцы, огромен. Пару дней назад был нанесён первый удар на расстоянии около 1800 км (1100 миль) от линии фронта – в зоне поражения оказалась даже Сибирь.
А буквально за последние пару недель удары средней дальности, которые украинцы наносят с марта и которые выбивают тыловое снабжение российских войск в радиусе 300-400 км от фронта, дали такой эффект, что украинцы смогли перейти в наступление в заминированных зонах – и побеждать. С начала этого наступления прошло всего две недели. Но впервые русские вообще не могут доставить в зону боёв ни новые дроны, ни людей, ни топливо, ни продовольствие, и это уже сказывается на их способности держать линию фронта. Как это будет развиваться в ближайший месяц – крайне интересный вопрос, потому что подобного мы не видели ещё нигде – ни в этой войне, ни вообще на войне.
Москва теряет Балтику и Чёрное море
Пётр Курзин: Это какое-то безумное развитие событий – началось с прошлогодней операции Spider's Web, с дронами, провезёнными в кузовах фур. И кампания только расширяется: от нефтеперерабатывающих заводов до фактически российского аналога Amazon, удары идут по энергетической инфраструктуре, логистике, портам, экспортным маршрутам – вплоть до того, что Россия местами уже импортирует энергоресурсы. Что это делает с её статусом энергетической сверхдержавы и с энергетической безопасностью в более широком смысле?
Питер Зейхан: Прежде чем перейти к прогнозу, сделаю оговорку. В том, что сейчас делает Украина, нет ничего технологически сверхсложного. Это готовые компоненты с прилавка, собранные по-новому. Я бы очень удивился, если бы русские не делали то же самое уже к концу этого года. Пока этого не произошло, но для этого не нужны топовые полупроводники. Большинство таких устройств работают на чипах 16 нанометров и хуже – то есть на несколько поколений позади самых передовых, и ни один из них не подпадает под экспортный контроль. С технической точки зрения это очень легко скопировать. Мы уже видели, как немного этим занимались иранцы в своей войне с США. Я бы сказал, что большинство ударов, которые мы видели на арабской стороне Персидского залива по американским военным объектам, наносили именно такие дроны с бортовой памятью – более примитивные, но вполне рабочие. Так что если русские сумеют пустить в ход свою массу и китайскую промышленность и скопировать эту тактику, у Украины будут большие проблемы.
Но пока мы до этого не дошли. Пока любой энергетический или транспортный объект в радиусе примерно 1000 км (600 миль) от фронта – законная цель. А только за последние шесть недель было больше 140 ударов по танкерам теневого флота в Азовском и Чёрном морях. Речь идёт о конце способности России экспортировать через Балтику или Чёрное море. По самым скромным оценкам, это три-четыре миллиона баррелей нефти и нефтепродуктов в день, и это конец способности России играть на энергетических рынках в сколько-нибудь значимом масштабе. Сибирский экспортный маршрут пока останется, но железная дорога и трубопровод там вместе перевозят меньше трети того, что уходит на запад.
Так что да, это долгосрочный эффект. Это конец России как крупного экспортёра энергоресурсов.
Пётр Курзин: То есть конец.
Питер Зейхан: Конец. Как только эта физическая инфраструктура будет уничтожена, скважины законсервируют, а большинство из них – скважины зрелых месторождений, для разработки которых нужны иностранные технологии.
Русским придётся бурить эти скважины заново, а сделать это они не смогут, пока не будут сняты санкции. У китайцев нужной технологии нет.
А это не произойдёт как минимум до конца войны. Если Украина проиграет, этого не произойдёт вообще никогда. Если Украина победит, нам сначала придётся понять, как вообще будет выглядеть послевоенная Россия, и только потом говорить, возможно ли это. Так что да, вот и всё.
Пётр Курзин: Мои коллеги в Сибири постоянно говорят, что нефть и газ нельзя просто включить и выключить, как рубильник, и что именно это люди чаще всего не понимают. К тому же у них нет компонентов – в основном западного происхождения – для восстановления добычи на месторождениях.
Питер Зейхан: Смотря какое месторождение, но в целом это хорошая отправная точка. И дело не только в компонентах. Россия не умеет эксплуатировать зрелое месторождение без посторонней помощи. Этим сейчас занимаются этнические русские с российским гражданством, которых обучали Schlumberger, Halliburton и другие западные нефтесервисные компании – таких людей около сотни, и они отчаянно пытаются удержать всё это на плаву. Они прекрасно понимают: если добыча реально остановится, перезапустить её они уже не смогут.
Пётр Курзин: В каком смысле они не умеют делать это сами?
Питер Зейхан: Они способны поддерживать уже существующий дебит. В пласт закачивают углекислый газ, воду, природный газ или сжиженный углеводородный газ, который извлекают из нефтяного потока, чтобы не забивать трубы. На северных российских месторождениях есть много способов поддерживать пластовое давление. Но если давление падает из-за остановки добычи, скважину обычно приходится бросать, а запуск делать с нуля, с новым бурением. Этот набор технологий в России не применялся с самого момента ввода этих месторождений в строй, потому что это далеко не новые скважины. Персонал, который есть у России, никогда этому не обучали. Как только эти зрелые скважины остановятся, понадобится полная перезагрузка с нуля. Это не делается за год, за два или даже за пять.
Крым теперь обескровливает армию, которая его держит
Пётр Курзин: Вы упомянули Крым. Насколько он важен для позиций России на южном фланге, для выхода в Средиземное море, для радиуса действия флота и в символическом плане?
Питер Зейхан: Стратегически ни один вариант независимой Украины не жизнеспособен, если Крым не входит в её состав и не является хотя бы нейтральной территорией, потому что именно он контролирует доступ к рекам, которые составляют кровеносную систему украинской экономики, и к экспорту стали и особенно зерна. Если Крым остаётся у русских, они контролируют северную половину Чёрного моря и могут легко проецировать силу на запад и на юг. Но это работает только при условии, что они способны снабжать Крым, а это уже далеко не гарантировано. Удары дронов средней дальности превратили Крым в остров, который русские не в состоянии обеспечивать.
Крым из трамплина превращается в гирю на ноге.
Теперь есть огромная территория, стратегически ценная для обеих сторон, куда даже топливо не получается доставлять бесперебойно. Это позволяет украинцам без труда обескровливать русских. Не думаю, что мы увидим штурм Крыма. Скорее украинцы будут использовать полуостров, чтобы российские войска платили за него цену, которая истощает их на всех остальных направлениях. Проходы в Крым – шириной всего в несколько километров, и удерживать их легко даже без войск на месте, одними минами и дронами. Украинцам не нужно наступать, чтобы вымотать русских. Они просто вынуждают их тратить весь логистический ресурс на то, чтобы дотянуться до места, которое они уже не в состоянии оборонять. Это хорошая стратегия.
С чего начался бы распад России
Пётр Курзин: Кое-кто называет это своего рода осадой. И мы всё время используем фразу "конец России". Что это вообще значит на практике? Военное поражение, утрата статуса великой державы, нестабильность режима, или что-то более фундаментальное – вроде вассальной зависимости от Китая?
Питер Зейхан: Тут мы уже переходим от прогнозов к проекциям. До перелома в войне должно произойти ещё несколько вещей. Во-первых, для победы украинцам мало вернуть Крым. Им нужно, чтобы русские потеряли военную способность угрожать им, а это значит – нейтрализовать или занять два российских города, которые служат логистическими узлами для всей этой войны: Белгород и Ростов-на-Дону. Сейчас мы очень далеки от этого. Но если убрать эти два города из уравнения, Россия потеряет не только способность проецировать силу на запад – она потеряет способность проецировать силу на Кавказ. А тогда речь пойдёт уже о том, что отваливается весь южный пояс российского государства. Все те барьеры, о которых я говорил в начале разговора, оказываются под вопросом: до каждого из них русским уже не дотянуться, они не способны защитить ни один участок своей территории, и с какого бы направления ни пришла будущая угроза, справиться с ней они не смогут вообще.
Тогда в игру вступают уже сепаратистские группы внутри самой Российской Федерации – например, татары или башкиры, которые контролируют весь доступ к Сибири. Так что речь действительно идёт о территориальном распаде и возврате к тому, чего в этом пространстве не было 300 лет: к княжествам, каждое из которых держит свой клочок земли и довольно враждебно настроено к соседям. Возврат к Московии, если угодно.
Именно этого будущего Кремль и боится – и не зря. А если он проиграет эту войну, именно в этом будущем он окажется в течение жизни одного поколения.
Пётр Курзин: Не выглядит ли такое будущее довольно абсурдным? Отделение Северного Кавказа я ещё могу представить – там и так уже есть свои микрогосударства. Дальний Восток, возможно, под китайским влиянием, хотя не думаю, что Китай хочет его физически оккупировать. Но где именно в центральной России вы видите формирование независимого национального государства, и какая у него была бы столица?
Питер Зейхан: Если они потеряют Татарстан и Башкортостан, уже неважно, что будет с Сибирью, потому что именно там проходит вся физическая инфраструктура, связывающая европейскую Россию с сибирской. Дотянуться до неё будет просто невозможно. И само понятие национального государства в этой зоне вообще может не сработать. Плотность населения там крайне низкая, и население стянуто в несколько городских центров. Удержание российского государства – это по сути проекция власти внутрь страны, и в современную эпоху это делалось через железные дороги. Стоит потерять эту центральную связность – и разорвать эти регионы на части будет несложно.
Пётр Курзин: Это всё же не объясняет, что произойдёт с самой Москвой. Россия станет размытым, полуфункционирующим государством или просто несостоявшимся?
Питер Зейхан: Если речь о некой усечённой России – тогда, возможно, да.
Пётр Курзин: То есть вы не готовы дать чёткий прогноз, к чему приведёт победа Украины – полная или частичная.
Питер Зейхан: Если Россия теряет способность удерживать Украину, значит, она теряет способность проецировать силу – причём и внутри страны, и за её пределами. Если бы вспыхнуло новое чеченское восстание, такая Россия мало что смогла бы этому противопоставить. И как только это начнётся – вспомните, у нас было 400-450 лет консолидации и экспансии, когда Москва доминировала в этом пространстве. Мы уже видели после окончания холодной войны, что обратный процесс может идти гораздо быстрее, и я думаю, что в сценарии после потери Украины мы увидели бы это в разы стремительнее.
Пётр Курзин: В любом случае это похоже на пиррову победу для Москвы. Путин не достигает своих первоначальных военных целей. Вопрос в том, насколько выгодно для себя Украина сможет выйти из этой войны: потеряв области, которые сейчас контролирует Москва, или вернув границы 1991 года, включая Крым.
Питер Зейхан: Как минимум им нужно вернуть Крым. Как минимум им нужно взять Белгород и Ростов-на-Дону, а это значит, что как минимум они возвращаются к старым границам – и даже больше. Для обеих сторон это всегда было боем не на жизнь, а на смерть.
Пётр Курзин: Так что нам остаётся? Вы не видите пути к благоприятному исходу ни для одной из сторон.
Питер Зейхан: Возможно, теперь вам понятнее, почему меня всегда немного удивляло, что русские так и не впряглись в эту войну по-настоящему – и до сих пор даже не начинали.
Ничего здесь ещё не решено
Питер Зейхан: Повторю: я не предсказываю, как пойдёт эта война. В самом начале мы все делали прогнозы. Все ошиблись. Все пересмотрели свои взгляды. И снова все ошиблись. Сейчас вопрос в том, смогут ли русские скопировать то, что украинцы делают с дронами, и как быстро – на фоне ещё двух факторов.
Во-первых, русские наконец вкладывают огромные средства в свои баллистические ракеты, потому что от этой технологии у украинцев нет защиты. Первые крупные партии таких ракет, скорее всего, появятся примерно через полгода. Примерно тогда же заработают и совместные производства, которые украинцы строят вместе с партнёрами из европейских стран НАТО и рядом стран Персидского залива. Так что одновременно у украинцев станет намного больше дронов с бортовой памятью, а у русских – намного больше баллистических ракет. Эта война меняется от месяца к месяцу.
Пётр Курзин: Можете назвать хоть какой-то разумный горизонт или степень уверенности в том, когда эта война – в кавычках – закончится?
Питер Зейхан: Я не могу сказать, чем это закончится, потому что в феврале правила игры уже поменялись, а к следующему февралю подоспеет новая техника, и правила снова изменятся. К тому же в США произошёл политический сдвиг. Трамп – его символ, но далеко не вся суть. Сейчас и республиканцы, и демократы говорят о защите рынков, о конце глобализации, об экспортном контроле – обо всём этом. Но куда важнее то, что у США больше нет военной структуры, способной патрулировать мировой океан.
Читайте также:
Почему в ближайшее десятилетие первой рассыпается именно Россия: разбор бывших аналитиков Stratfor
Зейхан о пропавших китайских миллионах и о том, почему американская власть перестала работать
Почему 2026-й Зейхан называет последним годом глобализации
Подписывайтесь на наш канал в Telegram! Новости политики - https://t.me/politinform_net
