В шоу Джордана Харбингера геополитический аналитик Питер Зейхан рассуждает об автономных дронах, истощении американских запасов ракет-перехватчиков, войнах в Иране и Украине, уязвимости Китая, будущем передовых чипов и решениях, способных укрепить Северную Америку.
Иран, Украина и Китай: три кризиса и одна разрушающаяся система
Джордан Харбингер: Питер, Иран, Украина и Китай – это три отдельных кризиса или один глобальный системный кризис, на который мы смотрим с трёх разных сторон?
Питер Зейхан: Пока это всё ещё отдельные кризисы, хотя до конца записи я ещё могу изменить мнение. Быстро назову связи между ними. С экономической точки зрения кризис в Персидском заливе сильнее всего бьёт по Китаю. Китайцы перестали делиться данными почти обо всём, поэтому мы не знаем реального состояния их резервов, потоков через НПЗ и запасов. Видны лишь отдельные фрагменты – например, реэкспорт нефтепродуктов. Если кризис не разрешится, рухнет вся производственная система Восточной Азии, крупнейшей частью которой является Китай.
Связь с Украиной – это революция в военном деле. Первый этап пришёлся на 1990-е годы, когда мы начали объединять цифровые технологии с военными системами и получили спутниковую связь и крылатые ракеты. Второй этап идёт сейчас, потому что новые технологии могут стоить всего несколько десятков долларов. Дрон может нести простой чип памяти и базовую оптику, сравнивать увиденное с загруженными в чип данными, проходить по дереву решений и самостоятельно выбирать цель. Когда принятие решения происходит на борту, аппарат уже нельзя заглушить.
Украинцы запускают уже сотни таких систем в день. В первой фазе войны Иран, вероятно, применял ранние версии против военных объектов США. Дрон можно запрограммировать так, чтобы сначала он искал ректификационную колонну НПЗ, затем бензовоз, электростанцию и, наконец, танк. Не найдя первую цель, он переходит к следующей. Первые такие системы появились только в феврале и совершенствуются каждую неделю.
Джордан Харбингер: Само оборудование не обязано быть экзотическим. Потребительские дроны бывают невероятно дешёвыми. При производстве сотнями тысяч даже небольшой боезаряд становится опасным. Значит ли это, что микродроны вскоре начнут охотиться на отдельных солдат?
Питер Зейхан: Мы ещё не дошли до этого. Большинство малых дронов на поле боя всё ещё относятся к системам с видом от первого лица (FPV) и управлением по цифровому или оптоволоконному каналу. Оптоволоконный дрон нельзя заглушить, и сейчас это самый дешёвый способ поразить пехотинца. Следующий шаг – выпустить 20 дронов, которые полетят искать солдата и вернутся на посадку, если никого не найдут. Как только это станет дешевле, именно так их и начнут применять.
Дешёвые дроны и сужение преимуществ прежнего оружия
Джордан Харбингер: Некоторые делают вывод, что дроны превращают истребители и комплексы Patriot в устаревшее оружие. Это звучит слишком упрощённо, ведь у этих средств разные задачи.
Питер Зейхан: Это другой уровень, и он меняет применение остальных вооружений. С 1989 года в мире фактически существовал только один крупный военно-промышленный комплекс – американский. Большинство союзников США покупают американскую технику. Теперь выясняется, что в определённых условиях новые технологии очень эффективно уничтожают некоторые её виды. Например, батарею Patriot можно очень быстро перегрузить массированным налётом дронов.
Единовременно в распоряжении США есть лишь несколько тысяч ракет-перехватчиков Patriot. Примерно половину этого запаса страна только что израсходовала в войне с Ираном, а производить может лишь около 70 единиц в год. Поэтому Вашингтон больше не поставляет их Украине. Более широкий вопрос состоит в том, будут ли США когда-либо снова экспортировать перехватчики Patriot, если каждая ракета нужна им самим.
Все остальные теперь создают наступательные и оборонительные системы на основе новых технологий. Мы наблюдаем начало конца старой системы и пока не знаем, какие прежние системы останутся полезными. Я предполагаю, что истребители всё ещё будут нужны, но не могу утверждать это наверняка. Человек внутри оружейной системы даёт ей дальность, универсальность и способность принимать решения, которой дрон в ближайшее время обладать не будет. Но дальность, возможности и автономное управление дронов растут, сужая круг ситуаций, в которых пилотируемая система имеет преимущество.
Америка исчерпывает запасы ракет-перехватчиков
Джордан Харбингер: Говоря, что у США заканчиваются ракеты, люди часто смешивают разные категории. У Америки всё ещё есть противокорабельные ракеты и другое оружие. Дефицит касается конкретных ракет-перехватчиков. Почему США могут производить лишь около 70 ракет Patriot в год? Они настолько сложны или стране просто никогда не требовалось больше?
Питер Зейхан: Верны оба объяснения. Высокотехнологичные кремниевые полупроводники плохо переносят жару, холод, удары, влажность, пыль и вибрацию – практически всё, с чем сталкивается военная техника. Поэтому в оружии используют более стойкие типы чипов, в том числе на основе галлия. Галлий получают как побочный продукт производства алюминия, а его очистка до военных стандартов требует специализированной цепочки поставок для очень небольшого рынка.
Нарастить выпуск Patriot – не значит просто построить ещё один сборочный завод. Всю цепочку поставок компонентов нужно удвоить, утроить или увеличить вчетверо. Это не шестимесячный, а шестилетний проект. Администрация Трампа добивается финансирования для четырёхкратного увеличения производства за четыре-пять лет. Производители также пытаются сделать по сути удешевлённую версию: возможно, с эффективностью 85% вместо 95%, но ценой около 2 млн долларов, а не 4 млн за пуск.
Джордан Харбингер: Если эффективность перехватчика составляет 80%, а не 95%, нельзя ли просто запускать по две ракеты?
Питер Зейхан: Штатная процедура Patriot уже предусматривает запуск двух ракет по приближающейся цели, представляющей серьёзную угрозу. Система создавалась для отражения ядерной угрозы, а не дешёвых дронов или небольших баллистических ракет. Пятипроцентная вероятность потерять город неприемлема. Поэтому расход может остаться прежним или даже вырасти.
Другая крупная американская система ПРО – THAAD, использующая высокоскоростные кинетические перехватчики без взрывной боевой части. США израсходовали ещё большую долю этих перехватчиков. Прежде чем оставить без защиты собственную территорию, страна прекратит применять обе системы для обороны на удалённых театрах военных действий и вернёт их домой. Исключения сделают только в конкретных случаях, когда необходимо защитить определённый военный объект. В Персидском заливе под это определение подпадает только база Центрального командования США в Катаре.
Джордан Харбингер: Значит, от других баз в Персидском заливе фактически откажутся?
Питер Зейхан: Речь идёт о масштабном сворачивании военного присутствия США в Восточном полушарии, потому что у США больше не хватает вооружений, чтобы защищать всё. Если бы мир не менялся, монархии Персидского залива с их слабыми армиями оказались бы крайне уязвимы. Но мир не стоит на месте. Все государства Залива, а также все страны НАТО на первой и второй линии против России уже начали строить предприятия для массового производства дронов украинского типа.
Вполне возможно, что через два года все союзники США перестанут покупать сколько-нибудь значительные объёмы американской военной техники. Старые системы уже не будут соответствовать характеру угрозы, а Вашингтон не сможет их поставить. Союзник может 10 лет проектировать новый истребитель пятого поколения и на одиннадцатом году получить шесть машин. А может работать с Украиной и меньше чем за год получить 100 тысяч дронов. США занимаются беспилотниками и первыми создали Predator и Reaper, но в нынешнем наращивании производства дронов не участвуют. Старые платформы создавались в расчёте на неразрывный цифровой канал управления в реальном времени, а новое поколение способно самостоятельно принимать ограниченные решения.
Джордан Харбингер: Могут ли США лицензировать производство перехватчиков в Европе или Украине?
Питер Зейхан: За последние несколько дней администрация Трампа перешла от неофициальной поддержки этой идеи к неофициальному отказу. Официальные причины – кража интеллектуальной собственности и утечки. Но настоящая причина в том, что США сами нуждаются в каждом перехватчике. Национальная противоракетная оборона всегда будет важнее любого другого американского военного проекта в Восточном полушарии. Стране как можно скорее нужны ещё как минимум 2500 перехватчиков – это весь объём запланированного производства до конца десятилетия, а вероятно, и на годы после.
Война, решение о которой приняли за четыре часа
Джордан Харбингер: Какое событие сильнее всего изменило вашу картину мира со времени прошлого визита? Решение США вступить в войну с Ираном?
Питер Зейхан: Назову три события и начну с Ирана. На протяжении 30 лет каждый американский президент слышал предложение Биньямина Нетаньяху: если вы вместе с нами ударите по Ирану, всё закончится за четыре дня и произойдёт смена режима. Все президенты до нынешнего видели его несостоятельность, как и их советники. Нынешняя администрация отстранила аналитиков и советников из системы национальной безопасности от принятия решений, фактически закрыла Госдепартамент, оставила незаполненной половину должностей послов и поставила во главе Министерства обороны некомпетентного идеолога.
Через четыре часа после отъезда Нетаньяху из Белого дома авианосцы получили приказ выдвигаться. Вот и всё внимание, которое уделили этому решению. Прежде всегда исходили из того, что Иран нельзя обезглавить в обычном смысле. В клерикальной системе есть тысячи людей, способных заменить руководство. Более того, на вершину нередко поднимались фигуры, наиболее готовые к переговорам. Их убийство открыло путь более радикальным преемникам.
Второе предупреждение заключалось в том, что Корпус стражей исламской революции, КСИР, в итоге возьмёт систему под контроль. Именно это и произошло. Третье – у США не хватит перехватчиков, морских и десантных сил для обеспечения безопасности всего Персидского залива, особенно Ормузского пролива. Это тоже подтвердилось. Конфликт запомнится как момент, когда Соединённые Штаты утратили способность влиять на Восточное полушарие.
Я всегда предполагал, что Вашингтон отступит по собственному решению, а не потому, что утратит возможность оставаться. Эта разница меняет траекторию стран далеко за пределами Персидского залива.
Джордан Харбингер: Из оборота выпали от 10 до 13 миллионов баррелей в сутки, однако ожидаемого ценового шока пока нет.
Питер Зейхан: Мировые запасы сокращаются такими темпами уже пять месяцев и достигли исторического минимума – уровня, которого не было с начала формирования резервов в 1970-х годах. Люди на нефтяном рынке продолжают говорить мне, что описываемый мной исход настолько плох, что не произойдёт. Но Иран показал, что способен поражать конечные точки всех обходных трубопроводов из Залива, а до худшего сценария ещё далеко. Более широкая остановка энергетических потоков из Залива обрушит производственную систему Восточной Азии и одновременно отрежет Северную Америку от мирового энергетического рынка. Мы находимся в начале распада, а не близко к его концу.
Китай ломается – и мы вместе с ним
Джордан Харбингер: Поэтому Китай крайне заинтересован остановить кризис вокруг Ирана. Есть ли у Пекина для этого достаточное влияние и что произойдёт с США, если восточноазиатское производство рухнет?
Питер Зейхан: За пределами Восточной Азии у Китая нет влияния, кроме денег, а Иран явно руководствуется не деньгами. Поэтому у Пекина почти нет способов навязать урегулирование. Одновременно экономическая политика США стала чрезвычайно хаотичной. Пошлины меняли более 8 тысяч раз, а регуляторные правила меняются еженедельно, без предварительного объявления, после чего их сразу оспаривают в судах. В результате в США сложилась самая враждебная деловая среда на моей памяти. Расходы на промышленное строительство сокращаются 16 месяцев подряд. Речь идёт о деньгах, вложенных в реальные промышленные объекты.
Деглобализация ускоряется одновременно с деиндустриализацией США. Нам нужно мчаться в противоположном направлении и удваивать промышленную базу, особенно если план состоит в том, чтобы сломать Китай. Вместо этого китайская система может рухнуть раньше, чем появится какая-либо замена.
Краткосрочная проблема – то есть на горизонте двух-трёх лет – связана с поставками продуктов переработки сырья. На Китай приходится около 80% мировой переработки таких важнейших ресурсов, как сталь, медь, литий и кобальт. Если эта система перестанет работать, у Северной Америки не будет исходных компонентов для расширения собственной промышленной базы. Нет меди – нет электроники. Нет стали – нет автомобилей. Без алюминия невозможно обеспечить электроснабжение в необходимом масштабе. Даже трансформаторы нельзя будет выпускать в достаточном количестве.
У очень немногих товаров есть собственная североамериканская цепочка поставок базовых материалов. Если эти потоки прекратятся, многие товары просто нельзя будет произвести. Центры обработки данных для ИИ – редкое исключение из общего падения строительства, однако сам ИИ зависит от самой сложной глобальной цепочки поставок.
Джордан Харбингер: Достаточно ли одного кризиса в Персидском заливе, чтобы обрушить Китай?
Питер Зейхан: Это лишь один из нескольких факторов давления. Китай может сломать торговая война. Может – демография. У китайской экономической модели всегда был ограниченный срок жизни. Пока она работала, результаты были впечатляющими, но теперь демографические данные показывают, что спад начался намного раньше, чем признавал Пекин.
Поколение, которого в Китае не оказалось
Джордан Харбингер: Китай перестал публиковать данные, и даже оценки общей численности населения сильно расходятся. Почему демографическая картина стала настолько неопределённой?
Питер Зейхан: У Китая никогда не было надёжной демографической статистики. Власти пересмотрели архивы и обнаружили, что значительная часть данных за последнее поколение была сфальсифицирована. После протестов на площади Тяньаньмэнь Коммунистическая партия решила перейти от экономики с преобладанием промышленных рабочих к экономике услуг и белых воротничков. Она изменила систему образования и стала ждать выхода на рынок труда многочисленной группы образованных работников.
Выход первой большой группы таких специалистов на рынок труда ожидался примерно в 2019 году, но именно тогда началась пандемия COVID-19. В 2024 году, после снятия ограничений, власти рассчитывали на резкий рост налоговых поступлений от новых работников. Вместо этого поступления сократились. Оказалось, что людей этого поколения так и не родилось столько, сколько показывала статистика. Государству потребовалось около трёх десятилетий, чтобы осознать этот разрыв. Теперь в Китае заканчиваются люди моложе 40 лет.
США дольше сохраняли молодое население благодаря иммиграции, свободному пространству и, до недавнего времени, самой высокой рождаемости среди богатых стран. Пандемия, политический пессимизм и ужесточение миграционной политики снизили и американский показатель, возможно, примерно до 1,4 ребёнка на женщину, но это недавнее изменение. Китай мог выйти на сопоставимый уровень ещё в 1980-х годах.
Джордан Харбингер: Независимо от того, желает человек Китаю успеха или провала, экономики настолько взаимосвязаны, что внезапный обвал ударит по всем. Более медленный переход хотя бы дал другим странам время создать замену.
Питер Зейхан: Поэтому война с Ираном занимает первое место среди событий, изменивших мой прогноз. На мгновение показалось, что именно этот шок может обрушить Китай.
Пошлина на каждом морском пути
Джордан Харбингер: Похоже, США вступили в конфликт с Ираном, не определив цель: уничтожить ядерную программу, удержать Ормуз открытым, восстановить сдерживание, ослабить КСИР или сменить режим. Как Вашингтону выбраться?
Питер Зейхан: Это разные войны, а США не создали стратегию ни для одной. По моему предположению, президент Трамп объявит о победе и оставит Персидский залив и Ормузский пролив в руках Ирана. У США больше нет военных возможностей навязать иной исход.
При лучшем из реалистичных сценариев Иран установит такую плату за проход, что она фактически станет глобальным налогом, но не уничтожит экономическую активность полностью. Такое решение примут в Тегеране, а не в Вашингтоне. Оно также подтолкнёт других к подражанию. Если Иран докажет, что может брать деньги за проход, аналогичные схемы могут появиться у Баб-эль-Мандебского пролива, Турецких и Датских проливов или даже в водах у Кореи и Японии.
Администрация Трампа разрушила старый порядок, ничем его не заменила и теперь показала, что у США нет военных возможностей защищать свои интересы во всём Восточном полушарии. Поэтому всё сводится к локальным переговорам без участия США. События могут пойти по тысяче разных сценариев, которые я не способен предсказать.
Джордан Харбингер: Делает ли обезглавливание иранский режим менее устойчивым? Исламская Республика заменила одного Хаменеи другим, хотя возникла как отрицание монархии.
Питер Зейхан: Слово "режим" здесь уместно, потому что это не обычный институт, зависящий от одного лидера. Это группа примерно из 10 тысяч человек, которые смотрят на мир более или менее одинаково, поэтому личности наверху имеют меньшее значение. В Иране также есть армия численностью около миллиона человек, созданная прежде всего для оккупации собственного населения, и КСИР с примерно 600 тысячами бойцов, чья первая задача – стрелять в протестующих.
Власть может рухнуть – за последнее столетие Иран дважды менял режим, – но нынешняя система прочна. Российская элита гораздо малочисленнее. Когда Евгений Пригожин пошёл на Москву, военные командиры не помогали ему, но и не останавливали. Они подчиняются тому, кто стоит во главе, однако не проявили готовности страдать ради него. Иранская клерикальная система имеет гораздо более широкую базу, тесно связанную с религией и инструментами власти. Для её устранения потребуется общественное восстание сильнее того, которое создало Исламскую Республику в 1979 году.
Джордан Харбингер: КСИР трудно сравнить с чем-либо в другой стране. Он объединяет функции тайных операций ЦРУ, внутренние правоохранительные функции ФБР и численность Национальной гвардии, одновременно контролируя крупные части экономики и системы безопасности.
Исчезновение российского нефтяного экспорта
Джордан Харбингер: Около 80% нефти и 90% сжиженного природного газа, проходящих через Ормуз, направляются в Азию. Что произойдёт с Вьетнамом, Таиландом и остальным регионом, а не только с Китаем?
Питер Зейхан: В лучшем случае цены вырастут втрое и придётся принудительно сокращать спрос, потому что выпадение поставок энергоносителей из Персидского залива означает потерю примерно пятой части мирового предложения энергии. Нынешний сбой ближе к одной десятой, но новая эскалация может вывести из строя и остальное. Азии придётся конкурировать со всеми другими регионами-импортёрами за оставшиеся баррели нефти и объёмы газа.
И Персидский залив – не единственный источник энергетического шока. Новые украинские дроны всё чаще нацелены на российскую энергетику. За один месяц Украина поразила более ста танкеров теневого флота в Чёрном и Азовском морях. Со временем это может лишить Россию до 80% возможностей экспорта нефти.
Российские месторождения удалены и зависят от физической инфраструктуры, которую Россия с трудом строит и обслуживает. Украина непрерывно атакует эту инфраструктуру. Вскоре с рынка могут исчезнуть ещё пять миллионов баррелей в сутки, причём значительная часть добычи уже не вернётся.
Джордан Харбингер: Что именно называют танкером теневого флота?
Питер Зейхан: Обычное судно зарегистрировано, застраховано и держит транспондер включённым, чтобы его могли найти поисково-спасательные службы. Танкер с подсанкционной российской нефтью не может получить нормальную страховку. Поэтому он пользуется дешёвой страховкой от государства, которое его эксплуатирует, и выключает транспондер там, где обнаружение судна создаёт проблему. Значительная часть этого флота старше 20 лет и построена до введения правил безопасности после катастрофы Exxon Valdez.
Суда медленны, а их маршруты предсказуемы. В Чёрном море они идут либо в порт, либо к Стамбулу и Турецким проливам. Украина может недорого покупать коммерческие спутниковые снимки, выявлять маршруты и отправлять дроны. Удары сорвали часть грузоперевозок, повысили стоимость ремонта и заставили Россию производить страховые выплаты, которых она не планировала.
Один повреждённый танкер тонул у берегов Омана примерно с миллионом баррелей на борту. Если он развалится, а Россия откажется выплатить компенсацию, у остального мира появится сильный стимул жёстче применять правила против теневого флота. Его терпели, потому что российские поставки нельзя было быстро заменить. Теперь миру, возможно, придётся одновременно замещать российскую, саудовскую, кувейтскую и другую нефть из Залива, а в краткосрочной перспективе это невозможно.
Глобальная энергетическая депрессия
Джордан Харбингер: Какой масштаб перебоев нужен, чтобы экономический эффект стал сопоставим с полным закрытием Ормуза?
Питер Зейхан: Порог изменился. В 1970-х годах цена нефти, соответствующая нынешним $100 за баррель, могла вызвать в США энергетическую рецессию или депрессию. Теперь американская экономика больше основана на услугах, эффективнее использует каждый баррель и вынесла значительную часть энергоёмкого производства за границу. Это защищает отдельные части экономики США.
Но глобальную систему это не защищает. Китай и другие производственные центры по-прежнему выполняют энергоёмкую работу. Поэтому мировая депрессия, вызванная энергетическим кризисом, может сочетаться с относительной устойчивостью отдельных стран или отраслей. Косвенные последствия всё равно затронут всех из-за дефицита промышленных товаров.
Джордан Харбингер: Китай впечатляющими темпами перевёл автомобили и мотоциклы на электричество, а также построил огромное количество ветровых, солнечных и атомных мощностей. Почему он не может просто заменить импортную нефть?
Питер Зейхан: Электрификация помогает легковому транспорту, но чем крупнее машина и выше требуемый крутящий момент, тем хуже подходят аккумуляторы. Выплавка металлов и тяжёлый транспорт сложнее. Лучшие в Китае зоны для ветровой и солнечной энергетики находятся в глубине страны, а население и производство сосредоточены на побережье, где солнечные условия хуже. Возникает проблема передачи электроэнергии.
Китай, вероятно, заместил эквивалент менее одного миллиона баррелей в сутки. Для любой другой страны это было бы огромным достижением, однако последние надёжные данные оценивали китайское потребление примерно в 14 миллионов баррелей в сутки. Достижение реально, но слишком мало по сравнению с потребностью.
Первыми, вероятно, пострадают нефтехимические предприятия. США используют в качестве сырья для значительной части нефтехимии природный газ и сжиженные углеводородные газы – пропан и бутан. Большинство стран производят из нефти нафту, а затем из нафты – химикаты и материалы. Бензин и дизельное топливо ещё некоторое время можно завозить из других мест. Нефтехимический комплекс, лишившийся сырья, спасти так же легко не получится.
Китай также создал избыточные нефтеперерабатывающие и нефтехимические мощности, чтобы доминировать на топливных рынках Восточной Азии. Такие страны, как Австралия, могут выглядеть энергетически независимыми по совокупным показателям, но при этом импортировать топливо и химикаты из Китая. В кризис Пекин прежде всего обеспечит себя, оставив Юго-Восточную Азию и других покупателей без поставок.
Иран всё равно получит бомбу
Джордан Харбингер: Следует ли миру исходить из того, что теперь Иран получит ядерное оружие? США могут уничтожить центрифуги, но не знания и не каждый подземный объект.
Питер Зейхан: Даже тактическое ядерное оружие может не уничтожить рассредоточенную систему. До войны программа была распределена более чем по 100 объектам. Удары часто обрушивали входы в тоннели, не уничтожая находившееся внутри. Иранцы умеют прокладывать тоннели и со временем смогут добраться до оборудования.
После ухода США из региона Иран может получить ядерное оружие примерно за год. Это технология 1940-х годов. На протяжении 25 лет Иран намеренно оставался приблизительно в шести месяцах от бомбы. Руководство считало, что её фактическое создание спровоцирует удар, поэтому развивало возможность, не переступая порог.
Теперь удар всё равно нанесён. Старая стратегия больше не даёт защиты, поэтому руководство видит единственный выход в создании бомбы. Министерство обороны и разведывательные ведомства постоянно называли такой исход одним из главных аргументов против начала войны.
Джордан Харбингер: Что может сделать Израиль? Он не способен смириться с ядерным Ираном, но не может продолжать кампанию без США.
Питер Зейхан: У Израиля нет военных возможностей ликвидировать программу без США, а у США больше нет военных возможностей сделать это. Поэтому политический разговор между Иерусалимом и Тегераном становится частью следующей главы. Я пока не знаю, как он будет выглядеть. У Израиля уже есть рабочий союз с Саудовской Аравией. Мы оказались в ситуации, когда фундамент треснул, поэтому может произойти множество странных вещей.
Си Цзиньпин устранил всех, кто понимал систему
Джордан Харбингер: То, что США отвлеклись на другие кризисы, делает вторжение Китая на Тайвань более вероятным, или Пекин тоже увидел, насколько катастрофичной бывает плохо подготовленная война?
Питер Зейхан: У Китая нет десантных возможностей для серьёзной высадки без катастрофических потерь; такая операция легко может унести полмиллиона жизней. Одновременно Си Цзиньпин провёл чистки во всех частях системы до такой степени, что она перестала работать, а теперь делает то же самое с армией. В Центральном военном совете, китайском аналоге высшего военного руководства, фактически остались два человека: Си и инквизитор.
Нельзя устранить опытное руководство учреждения, не подорвав его способность работать. Годами Си убирал региональных и местных чиновников, бюрократов, партийных руководителей, учёных, журналистов и бизнесменов. Армия оставалась последним крупным институтом. Некоторые уволенные руководители, несомненно, были коррумпированы, но при этом обладали десятилетиями опыта и могли выполнять базовые задачи. Чистка ради лояльности создаёт послушание ценой компетентности.
Это не делает войну за Тайвань невозможной. Си может уже не знать, чего именно он не знает, потому что с момента устранения его последнего настоящего советника прошло восемь лет.
Джордан Харбингер: Значит, Тайвань может стать для Китая тем же, чем Иран стал для США, только с морским десантом вместо бомбардировок?
Питер Зейхан: Как минимум это подорвёт военные возможности Народно-освободительной армии Китая, даже если другие страны не вмешаются.
Индия, Австралия, Япония, Южная Корея, Тайвань, Вьетнам, Малайзия, Индонезия и Сингапур обладают военным потенциалом и географическим положением, позволяющими уничтожить способность Китая что-либо импортировать и экспортировать. У Австралии теперь есть крылатые ракеты средней дальности, которыми она может перекрыть Малаккский пролив. Китай импортирует морем около 80% энергии и 80% ресурсов, необходимых для производства продовольствия. В течение следующих 12 месяцев блокада привела бы к катастрофе исторического масштаба.
Джордан Харбингер: После чисток армия становится осторожнее или опасно послушной?
Питер Зейхан: Опасно послушной. Классический пример – сталинская чистка Красной армии. Сталин устранил генералов, поставил политических лоялистов и начал убивать разведчиков, сообщавших о немецких приготовлениях, о которых он не хотел слышать. После начала операции "Барбаросса" прошло несколько дней, с карты начали исчезать города, и только тогда он признал реальность вторжения.
Недавние китайские учения показывают, что происходит, когда людей, умеющих управлять армией, больше нет. Судя по нынешнему плану, новый авианосец собираются разместить юго-восточнее Тайваня для поддержки блокады. Авианосец совершенно не подходит для этой задачи, а в такой позиции окажется вне прикрытия авиации с материка; его смогут потопить даже Филиппины. Тайвань без посторонней помощи способен отбросить военный потенциал Китая на 20 лет назад, даже если остров в конце концов падёт. Если кто-то вмешается извне, это будет Япония, чей флот меньше китайского, но намного профессиональнее и лучше способен проецировать силу.
Передовые чипы перестанут поступать
Джордан Харбингер: Часто говорят, что Тайвань производит 85% или 90% мировых полупроводников. Что на самом деле означает эта статистика?
Питер Зейхан: По объёму Тайвань производит менее 5% всех полупроводников, но около 90% самых передовых вычислительных чипов. Самые маленькие транзисторы для искусственного интеллекта имеют размер около двух, трёх или четырёх нанометров. Для чипов от одного до семи нанометров нужна экстремальная ультрафиолетовая литография (EUV) и необычайно сложная обеспечивающая инфраструктура.
Цепочка поставок передовых чипов включает около 100 тысяч операций и 9 тысяч компаний. Примерно половина этих компаний выпускает один продукт для одного заказчика. На Тайване находятся фабрики, обрабатывающие многие из самых современных пластин, однако полная цепочка охватывает весь мир. Установку EUV-литографии производят в Нидерландах, а её выпуск требует десятков тысяч операций в цепочке поставок.
Фабрика наносит рисунок на кремниевую пластину и создаёт исходный полупроводник, который затем отправляют в другое место для шлифовки и интеграции в оборудование. Каждый этап незаменим. Без полной глобализации таких передовых чипов не будет – если только страны не потратят 20-30 лет на восстановление всей цепочки поставок в других местах.
Для чипов размером семь нанометров и больше применяется более старая глубокая ультрафиолетовая технология с менее сложными цепочками. Часть таких чипов переживёт деглобализацию. К этой категории относятся многие автомобильные микросхемы, а также чипы, используемые в новых дронах. Однако электромобилям требуется и значительное количество передовых чипов, поэтому они намного уязвимее.
Преимущество украинских дронов и ракетный поворот России
Джордан Харбингер: Что дальше произойдёт в Украине? Годами фронт выглядел как изматывающий тупик, где Россия тратила людей ради небольших территориальных продвижений. Теперь Украина атакует НПЗ и логистику глубоко в тылу. Меняется ли баланс?
Питер Зейхан: До 1 февраля 2026 года Россия фактически выигрывала любой бой, в котором соотношение потерь не достигало примерно восьми к одному в пользу Украины. У России больше людей и огромные запасы со времён холодной войны, поэтому Украине требовалось чрезвычайно высокое соотношение потерь, чтобы компенсировать разницу. За редкими исключениями она не могла поддерживать такое соотношение. Теперь может.
Решающее изменение не только в количестве украинских дронов. Эти новые дроны с бортовой памятью уничтожают логистику на глубине до 300 километров за линией фронта. Не прибывают подкрепления, продовольствие, топливо и боеприпасы. Российские подразделения всё ещё могут продвигаться, но вступают в бой в крайне невыгодном логистическом положении и несут потери при соотношении более восьми к одному в пользу Украины.
Россия ответила перераспределением ресурсов военно-промышленного комплекса от производства танков и артиллерии к выпуску баллистических ракет, против которых у Украины сейчас нет надёжной защиты. Поставки ракет-перехватчиков для Patriot прекратились, а системы борьбы с дронами не способны перехватывать приближающиеся баллистические ракеты. Ещё недавно Украина перехватывала примерно половину таких ракет, а теперь – почти ни одной.
Россия выпускает около 70 таких баллистических ракет в месяц и, вероятно, попытается за год увеличить производство в 10 раз, перенаправив в ракетную программу ресурсы, которые прежде шли на танки. Украине необходимо уничтожать эти предприятия и одновременно найти способ перехватывать баллистические ракеты дронами до того, как они ударят по Киеву. В то же время вот-вот заработают совместные производства дронов, поэтому Украина может увеличить количество запусков примерно с 500 до 15 тысяч в день.
Джордан Харбингер: Могут ли баллистические ракеты обрушиться на Украину в таком количестве, что это переломит ход войны, или украинские дроны доберутся до каждого крупного города России – или произойдёт и то и другое?
Питер Зейхан: Возможны оба варианта. За этим нужно внимательно следить: теперь уязвим любой завод в пределах 1000-1300 километров от противника. Это касается значительной части Европы к востоку от Германии, Японии, обеих Корей, Тайваня и промышленного Китая.
ИИ – кратковременная вспышка
Джордан Харбингер: Какую геополитическую угрозу общество сильно переоценивает?
Питер Зейхан: Страх перед Китаем, который якобы станет доминировать во всём, уже устарел, потому что время Китая на исходе. Я бы также назвал ИИ. С промышленной точки зрения он может оказаться кратковременной вспышкой, поскольку мы не сможем поддерживать его цепочку поставок.
Установленный в ИИ-сервере передовой чип работает непрерывно и через четыре-шесть лет выходит из строя. Когда цепочка поставок разрушится, поставки ещё около года будут продолжаться за счёт уже начатого производства. Затем замены прекратятся, а ещё через четыре-шесть лет исчезнет большая часть действующих мощностей.
Точек отказа бесчисленное множество. Война за Тайвань может уничтожить фабрики. Обвал Китая может оставить систему без продуктов переработки сырья. Политические изменения в Японии – остановить поставки фотошаблонов. Усиление противостояния Европы с Россией – затронуть немецкие лазерные системы. Проблемы в Нидерландах способны угрожать ASML и производству EUV-оборудования. Турция важна для вольфрама, Конго – для кобальта. Цепочка сохраняется, только пока доступно каждое критически важное звено.
Для поддержания этой системы США также должны сохранять военную систему, обеспечивающую безопасность мировой торговли, и политическую волю её использовать. Теперь им недостаёт и того и другого.
Джордан Харбингер: Вы описали японскую политику как возможное слияние ультранационалистических и связанных с якудза групп. Что вы имеете в виду?
Питер Зейхан: После Второй мировой войны США решили работать с тем, что осталось, – в отличие от их более позднего подхода в Ираке, где они ликвидировали баасистскую систему и оставили вакуум. В Японии устранили императора и его людей, а осталась якудза. США около 15 лет использовали якудза для политического и стратегического контроля над Японией, и, разумеется, эти сети вошли в политику.
В Либерально-демократической партии Японии есть фракции с разными историческими корнями: одна хочет вернуться к имперской традиции, другая связана с якудза. Нынешний премьер-министр принадлежит к первой, а большинство кабинета – ко второй. У Японии также нет разведывательных возможностей, обычных для других государств, потому что 70 лет назад США сознательно решили не позволять послевоенному государству восстановить их.
Если глобализированная система больше не сможет поддерживать японскую экономику, Токио придётся ещё сильнее перевооружаться, создавать океанский флот и авианосцы, разведывательную службу и сферу влияния. Эти решения будут принимать лидеры, уже лояльные определённым идеологиям и институтам. Это не гарантирует конфликта с США, но гарантирует, что отношения уже не будут союзническими.
Где Северная Америка всё ещё выигрывает
Джордан Харбингер: Где есть возможность для решения, выгодного всем? Какая страна, технология или организация справляется со структурной проблемой быстрее, чем вы ожидали?
Питер Зейхан: Не вижу ни одной. Остаётся прежнее преимущество Северной Америки: континент самодостаточен и является нетто-экспортёром продовольствия и энергии. Это оставляет пространство для манёвра. Однако США больше не развивают собственную промышленную базу с расчётом на формирующийся миропорядок. Рост промышленного строительства пришёлся на период президентства Байдена, но не был заслугой одного человека. Теперь крайняя нестабильность политики остановила этот процесс.
Самым верным решением было бы как можно быстрее и глубже закрепить НАФТА. Северной Америке нужно удвоить промышленную базу. Если США попытаются сделать это без Мексики и Канады, им придётся утроить собственные мощности, превратив 25-30-летний изнурительный процесс в ещё более долгий.
К 2030 году Мексика, вероятно, станет значительно сильнее. Большая часть её промышленной базы уже существует. Если США и Мексика углубят экономическую интеграцию через новую версию НАФТА, каждая страна сможет использовать преимущества другой. Кроме того, они входят в число наиболее демографически устойчивых стран с сопоставимым уровнем доходов. Если интеграция провалится, у Мексики всё равно останется больше необходимой промышленной основы, чем у большинства сопоставимых стран, хотя наркопреступность и связанное с ней насилие останутся серьёзной проблемой.
В Восточном полушарии стоит следить за Турцией. У неё крупнейшая армия в НАТО после США, и она не собирается уходить из своего региона. По существующей инфраструктуре можно получать нефть из Сирии, Ирака, России, Казахстана или Азербайджана, поэтому Турция как импортёр может избежать худшей части энергетического кризиса. Она контролирует выход из Чёрного моря в остальной мир и при любом исходе станет арбитром после войны в Украине. Её промышленная связь с Европой может напоминать отношения Мексики и США.
Почему Россия не может остановиться
Джордан Харбингер: Что должно содержать жизнеспособное мирное соглашение для Украины?
Питер Зейхан: Не существует варианта, при котором независимая и целостная Украина не означает конца России. И не существует варианта устойчивой, обороноспособной России, включающего независимую Украину. Это действительно война насмерть.
Джордан Харбингер: Почему Россия не может объявить тупиковую ситуацию победой и остановиться? Цена продолжения огромна, а Путин способен представить практически любую линию как первоначальную цель.
Питер Зейхан: Российская демография рушится. Пока демографический кризис в Китае не стал ещё глубже, у России была худшая демографическая структура в мире. Москва считает, что это может быть последний шанс выйти к более защищённым географическим рубежам, прежде чем у неё закончатся солдаты для обороны нынешнего периметра.
Крупнейший участок этого внешнего рубежа проходит по Карпатам, а Украина, говоря прямо, находится не с той стороны гор. Москва считает, что ей необходимо достичь Кавказа, Карпат и Балтийского моря. Если это удастся, география будет защищать примерно 7200 из 8 тысяч километров открытой границы, а России останется перекрыть проходы.
За последние 300 лет в Россию многократно вторгались. Отсутствие очевидного захватчика сегодня не успокаивает Москву в отношении будущего. У Китая уже есть интерес к российским территориям, а исторически предполагаемой угрозой столь же легко становились Польша, Швеция, Германия или другой сосед.
Джордан Харбингер: Но Россия не может даже пройти через Украину, чья армия развита намного слабее польской. Польша и страны Балтии состоят в НАТО, они видят, к чему всё идёт, и Россия не застанет их врасплох. Конечно, без США НАТО может мало что значить.
Питер Зейхан: Вероятно, так. Но европейцев, которые считают, что Украина осталась одна и Европа не будет следующей, ждёт жёсткое отрезвление, если нападению подвергнется европейская страна. Я не хочу никого оскорбить, но жители Запада занимают одну и ту же позицию в отношении России уже 400 лет и всегда ошибаются.
Джордан Харбингер: В чём именно ошибаются?
Питер Зейхан: Они считают, что намерения России настолько нереалистичны, что она не станет пытаться их осуществить.
Джордан Харбингер: Именно это и кажется мне безумием. Всё настолько плохо, что такого просто не может произойти. Разве не об этом мы говорили в начале программы? Идея настолько плоха, а последствия настолько ужасны, что нет смысла о ней думать, ведь этого никогда не случится. Но Россия может потерять ещё 10 миллионов человек, проходя через Украину, а затем сказать: теперь Польша, хотя Польша в 5 или 10 раз сильнее, потому что нам нужно дойти до этих гор.
Питер Зейхан: Я бы предположил, что второй целью скорее станет Латвия, но суть вашего аргумента верна.
Джордан Харбингер: Или Эстония. Они что, убьют всех россиян, пытаясь защитить Россию? Я не могу этого понять.
Питер Зейхан: Не забывайте, что Россия – не национальное государство. Это многоэтническая империя, и в ней немало людей, которых считают расходным материалом. Сейчас их используют в Украине.
Джордан Харбингер: Это чрезвычайно мрачный сценарий.
Подписывайтесь на наш канал в Telegram! Новости политики - https://t.me/politinform_net
