Историк и сооснователь Университета Остина (UATX) Нил Фергюсон беседует с Баладжи Сринивасаном на Network State Conference. Запись опубликована Network State Podcast 10 октября 2026 года. Диалог переведён, литературно отредактирован и сокращён для ясности. Оценки и исторические аналогии принадлежат самим участникам.
Как заново изобрести университет
Нил Фергюсон: Я только что прилетел из Лондона, так что особой связности от меня не ждите. Но я постараюсь.
Баладжи Сринивасан: Вы прямо образцовый британский джентльмен, словно подобранный для этой роли.
Нил Фергюсон: Я вовсе не джентльмен. Я из Глазго.
Баладжи Сринивасан: Мы уже много лет обсуждаем, сохранят ли западные институты устойчивость. Вы вложили своё время в UATX и перезапуск образования. В чём-то это похоже на то, что я делаю с Network School. Над чем вы с Джо Лонсдейлом работаете?
Нил Фергюсон: Само выражение "сетевое государство" может показаться противоречием, и мы ещё к этому вернёмся. Но одна из точек соприкосновения между нами в том, что мы пытаемся заново изобрести образование. Это крайне необходимо: существующие образовательные учреждения страдают хроническим недугом, от элитных университетов, где я преподавал большую часть жизни, до самой обычной государственной начальной школы.
По идеологическим причинам образовательные учреждения перестали ставить во главу угла высокие достижения и отбор по заслугам. Вместо этого они сделали ставку на так называемые разнообразие, равенство и инклюзивность. В результате они стали принижать и академическую свободу. Как только решения начинают основываться на чём-то ином, а не на выдающихся способностях, уже проявившихся или потенциальных, учреждение, как мне кажется, очень быстро приходит в упадок.
Не думаю, что такой университет, как Гарвард, Йель или Принстон, можно исправить. Проблема охватывает весь англоязычный мир: woke-безумие встречается и в австралийских университетах. Устройство университетов затрудняет реформы. Особенно мешает система пожизненного найма: ключевых сотрудников невозможно уволить.
Поэтому мы с Джо Лонсдейлом и Бари Вайс пять лет назад решили создать новый университет в Остине. Одни создают совершенно самостоятельные учреждения, которые не стремятся стать университетами. Нам же было важно, чтобы в основе лежал университет, который получил бы аккредитацию, выдавал дипломы и признавался системой именно как университет. С этой оговоркой всё остальное мы делаем иначе. Мы попытались заново изобрести университет, сохранив его сущность.
Университеты – очень долговечные учреждения: их история начинается ещё в XI веке. Они довольно равнодушны к технологическим переменам. Несмотря на волны инноваций, они продолжают работать во многом так же, как в средневековой Италии. Эта модель передачи знаний от поколения к поколению оказалась удивительно устойчивой. Вряд ли она исчезнет.
Вот почему в основе мы решили сохранить традиционный университет, его устройство и основной опыт, который получают студенты, но при этом переосмыслить как можно больше в организации и преподавании. Один пример: лекции ужасны. Я сейчас как раз читаю лекцию и через секунду закончу. На них скучно, и через какое-то время слушатели отвлекаются. Лучший способ учиться – сократический диалог. В UATX у нас нет лекций. На занятиях идёт живое общение: в любой момент вас могут без предупреждения вызвать к ответу и вовлечь в диалог с преподавателем.
Интернет – первопричина кризиса?
Баладжи Сринивасан: Мне очень близко то, что вы делаете, и я думаю, наши пути ещё плодотворно пересекутся. Но с вашим объяснением первопричины я не согласен. Левые идеи и либерализм существуют давно. А первопричина многих этих потрясений, да, по сути, всех, на мой взгляд, интернет.
Его распространение в 2000-х оставило журналистов и других людей без работы. Обычно говорят: "Стал woke – разорился". Но всё произошло наоборот. Сначала они разорились: газетная отрасль потеряла 50 миллиардов долларов выручки. Под этим экономическим давлением они стали woke. Чтобы сохранить работу, им приходилось во всём подстраиваться. Они попытались оккупировать Уолл-стрит, но это не сработало, потому что к коммунизму уже были антитела. Тогда они обратились к расовому марксизму. Вот как я объясняю экономические истоки woke в начале 2010-х: почему именно тогда относительно слабое явление приобрело крайние формы.
Реакция на woke, движение MAGA, тоже делает акцент не на том. Оно делает акцент на американском флаге и, на мой взгляд, превратилось почти в американский максимализм, с разговорами о вторжении в Гренландию. Я знаю, что по Гренландии есть сделка, но, по-моему, слишком много внимания уделяется Америке в ущерб всем остальным.
Китай подрывает позиции республиканцев в военной сфере и производстве, а интернет – позиции демократов в медиа и финансах. Мне очень нравится то, что вы делаете. Но UATX с его огромным американским флагом, похоже, видит проблему в том, что Америка не стоит в центре. А я думаю, проблема в том, что в центре не стоит интернет: ведь именно он расшатал все эти старые институты.
Вы работаете в Гуверовском институте при Стэнфорде. А я учился в Стэнфорде: окончил там бакалавриат и защитил докторскую. Гарвард появился раньше Соединённых Штатов – как школа в одной комнате, где готовили проповедников для колонии Массачусетского залива. Так вырос Массачусетс, из которого выросли Соединённые Штаты, победившие в Гражданской войне, Первой мировой, Второй мировой и холодной войне. К 1991 году, за три с лишним столетия, Гарвард распространил по миру господствующую организационную модель. Какой бы человеческий "софт" он ни создавал, тот приносил больше власти, денег и так далее.
Но за следующие 30 лет позиции Гарварда подорвал Стэнфорд, потому что сеть начала брать верх над государством XX века. Стэнфорд был промежуточной формой: STEM и интернет вытягивали Билла Гейтса, Цукерберга и других с Восточного побережья на Западное, а людей из академической среды – в интернет. Но Стэнфорд всё ещё одной ногой стоит в государстве и старом мире фиатных денег, а другой – в интернете. Думаю, нам нужна версия 3.0, целиком основанная на интернете.
Фергюсон: эти идеи пришли из университетов
Нил Фергюсон: У нас получился интересный разговор об истории, и с вашим историческим аргументом я не соглашусь. Я не думаю, что woke стал следствием того, как интернет подорвал бизнес-модели традиционных медиа. По-моему, это неверно.
Он возник в университетах, а не на рынке разоряющихся газет и журналов. В США университеты относятся к учреждениям, меньше всего подверженным действию рыночных сил, если не считать, возможно, армии. Позвольте предложить другую, причём верную, историческую версию.
Коммунизм, социализм и левые идеи во всех их формах потерпели катастрофическое поражение в 1989-1991 годах. Советская модель провалилась, и либертарианские и либеральные революции смели её в Европе, хотя и не в Восточной Азии. Перед левыми интеллектуалами встала проблема: весь социалистический проект совершенно очевидно провалился. Что им оставалось делать?
Ответом стал культурный марксизм: левые интеллектуалы перешли от споров о командных высотах экономики к спорам о жертвах, статусе жертвы и иерархиях интерсекциональности. Это произошло в университетах, а затем распространилось на институты, которые не смогли сопротивляться. Здесь, думаю, мы согласны: там, где были сильные антитела, устояли. Хотя даже Уолл-стрит в итоге оккупировали через отделы кадров.
Эндрю Салливан десять или больше лет назад написал об этом лучшее эссе: "Теперь мы все живём в кампусе". Безумие с местоимениями началось не в New York Magazine, а в таких местах, как Стэнфорд. И вовсе не под экономическим давлением. Напротив, они купались в деньгах. В 1980-х и 1990-х американские университеты стали невероятно богатыми, потому что их эндаументами управляли как хедж-фондами. На эти деньги можно было нанять сотню сотрудников по вопросам разнообразия, равенства и инклюзивности. Когда Стэнфорд и Гарвард наняли этих людей, чем те занимались весь день? Преследовали консервативных преподавателей. Вот какая последовательность событий кажется мне убедительной.
Баладжи Сринивасан: Я согласен, но давайте посмотрим шире. Истоки woke можно проследить ещё глубже: Фуко занимался деконструкцией, а Мартин Лютер Кинг – конструированием. По этой логике старый порядок расистский, сексистский и гомофобный, а быть хорошим человеком означает не быть таким. В 1960-х старые добродетели подменили новыми, словно в фильме об Индиане Джонсе.
Коммунизм превозносил рабочий класс. Стаханов был советским героем. Но к концу 1960-х, когда случился бунт строительных рабочих, а белый рабочий класс в Америке оказался справа, левым понадобился новый класс жертв. Стаханов превратился в Арчи Банкера – расиста, сексиста и гомофоба. Рабочий, чьи достоинства они прежде воспевали, стал воплощением всего, что не так с миром. Его заменили новым пролетариатом – базой расового и культурного марксизма.
Вы правы: после распада Советского Союза капиталистические и либеральные доводы победили, и авторитарный централизованный коммунизм перестал привлекать даже многих левых. Поддержка абстрактного экспрессионизма со стороны ЦРУ и другие усилия помогли расколоть левых на авторитарную и либертарианскую части. Централизованная левая модель Сталина и Мао уступила место Горбачёву и Дэну, которые хотя бы отчасти поступились революционными идеалами. В Восточной Азии коммунизм не рухнул, но стал в основном капиталистическим, за исключением, возможно, Северной Кореи.
Я согласен, что истоки были в академической среде, где роль жертвы вместо рабочего класса отвели женщинам, меньшинствам и другим группам. Но в 1980-х и 1990-х это напоминало скрытый вирус – болезнь, которая даёт о себе знать под воздействием стресса. Почему вдруг начался такой резкий взлёт? Дэвид Росадо построил график: в 2013 году, во время второго срока Обамы, употребление в New York Times таких выражений, как "патриархат" и "белые привилегии", резко пошло вверх. Тогда было принято редакционное решение сделать именно так. Мой вопрос в том, почему именно в этот момент скрытое стало явным.
Как распространялись эти идеи
Нил Фергюсон: Люди, которым в элитных колледжах внушили идеи Фуко и Саида, пришли работать в такие организации, как New York Times. Они обнаружили, что освоенные в университете приёмы запугивания ещё лучше действуют на слабых либералов поколения 1968 года, которые занимали руководящие посты.
Либералы склонны нанимать прогрессистов, те затем нанимают откровенных марксистов, и в конце концов вы нанимаете Пол Пота. С каждым новым набором сотрудников университет сдвигается всё дальше влево. В итоге это перекидывается на другие институты, потому что они тоже набирают выпускников этих элитных учебных заведений. К своему ужасу, они обнаруживают, что хунвейбины уже в здании и обвиняют главного редактора в микроагрессии или харассменте. Примерно в 2013-2014 годах с этим начали сталкиваться за пределами университетов.
Свою роль сыграло и массовое распространение высшего образования. Изначально университеты обслуживали узкие элиты. Убеждение, что диплом должен быть у всех или почти у всех, привело к тому, что с этими идеями знакомилось всё больше молодых людей. Немного Фуко проникло в каждый мозг, даже на относительно низких ступенях системы.
Баладжи Сринивасан: У меня есть такой образ гуманитарной академической среды: люди сидят в тюрьме и делают словесные заточки, чтобы резать друг друга. Затем Twitter с его форматом в 140 символов вынес эти приёмы в широкий мир. Люди употребляли выражения вроде "белые привилегии" или "мэнсплейнинг", не зная, что те уходят корнями в научную литературу. Это как раздавать ракеты Stinger в Афганистане: тот, кто ими пользуется, не знает конструктора. А если вы оспаривали эти выражения, вам могли указать на литературу, которая за ними стоит.
Я согласен, что это пришло из преподавательских комнат в среду Twitter. Но почему именно тогда оно стало таким привлекательным? Думаю, сторонники Демократической партии испытывали экономическое давление и нуждались в идеологии, которая позволяла бы получать деньги, не работая ради них. Бурный рост НКО тоже начался после 2008 года. У университетов были горы денег и огромные эндаументы. Но одно дело – эндаументы, а другое – положение людей. Часть администраторов и сотрудников НКО имела трастовые фонды и пользовалась родственными связями. Многие другие сторонники демократов были своего рода "пролетариатом": внештатными преподавателями и журналистами-фрилансерами, которым, на мой взгляд, после 2008 года стало труднее.
У этого явления много причин. Многие из тех людей ехали на лифте вниз, а люди из технологического сектора – вверх. Отсюда их ненависть к нам. Были и географические различия: Нью-Йорк и Бостон с одной стороны, Сан-Франциско – с другой. Многие представители технологического мира были иммигрантами или людьми азиатского происхождения, то есть отличались и демографически. Всё вместе это помогает понять противостояние медиа и технологического сектора.
Кремниевая долина и опыт отмены
Нил Фергюсон: Меня поразило, как легко Кремниевая долина сдалась, когда туда пришли woke-хунвейбины. В 1990-х и начале 2000-х там была твёрдо либертарианская культура. Она невероятно быстро сдала позиции, а крупные технологические компании стали воспроизводить университетское устройство. Google превратился в своего рода зеркальное отражение Стэнфорда, в том числе по использованию очень эффективных приёмов запугивания.
Помню, как странно мне было, когда я лично столкнулся с этим в Стэнфорде: анонимные доносы, расследования и комиссии вне правового поля, внезапные исчезновения людей. Я связывал такое поведение с тоталитарными режимами – сталинским Советским Союзом или Китайской Народной Республикой времён Мао. Когда я изучал эти системы в аспирантуре, мне и в голову не приходило, что однажды я увижу воспроизведение тех же моделей в элитных университетах вроде бы свободных обществ.
Пока я не увидел всё это в действии, я не понимал, какое удовольствие люди определённого склада могут получать от участия в доносах, показательных процессах и исчезновениях. Это был шок, и меня до сих пор передёргивает, потому что я не ожидал испытать такое на себе. Я думал, всё это ушло с концом советской эпохи. Никогда не ожидал встретить это в элитном американском университете. Но встретил.
Баладжи Сринивасан: Это как в фильме, где злодей умирает, но в последней сцене над краем обрыва вновь появляется его рука. Вирусы сознания эволюционируют так, что их эпитопы перестают распознаваться. Иммунная система не считывает каждую пару оснований вируса, а узнаёт определённые последовательности. Если вирус сумел измениться и обойти этот датчик, он может проникнуть внутрь. Антител для распознавания коммунизма или экономических левых идей было достаточно. А расовый марксизм мог проскочить мимо них.
Вы сравниваете поведение этих людей с Советским Союзом и маоистским Китаем. В тех странах отмена называлась чисткой, и вы могли лишиться жизни, свободы и собственности. К счастью, в Америке и на Западе тех, кого отменяли, не сажали в тюрьму, не грабили и не арестовывали их банковские счета. Они действительно теряли будущие доходы, друзей и должности, и это было болезненно.
Но эти незавершённые чистки оставили большую группу очень способных мужчин, которые смогли вернуться. Дэн Сяопина подвергали чисткам трижды, но Мао его не убил. Сына Дэна выбросили из окна, а сам Дэн вернулся и возглавил всю систему. В чём-то это похоже на возвращение Трампа и других отменённых. К счастью, это такой коммунизм для слабаков.
Нил Фергюсон: Ставки, безусловно, были ниже. Отменённые не попадали в трудовые лагеря. Достаточно было самой возможности финансовых последствий. Важен и репутационный ущерб. Все знают "Богатство народов" Адама Смита, но мало кто читает "Теорию нравственных чувств". Одна из его ключевых мыслей: уважение людей своего круга мотивирует нас не меньше, чем прибыль.
Культура отмены разрушала репутации и превращала людей в социальных изгоев. Мы двигались от отмены и цензуры к полноценному социальному рейтингу. Такая система развивалась и примерно в 2020-2021 годах едва не утвердилась.
Альтернатива Фергюсона: две ИИ-империи
Нил Фергюсон: Вернёмся к сетевым государствам. У нас две трактовки истории, выходящие за пределы образования. В вашей версии интернет даёт возможность создать сетевое государство, отличное от традиционного, или такое, у которого с традиционным остаются лишь рудиментарные связи.
Баладжи Сринивасан: Я бы так не сказал. Подобно тому как с промышленной революцией государство превратилось в индустриальное, с информационной революцией ему придётся измениться вновь.
Нил Фергюсон: Это близко к рассуждениям Филипа Боббитта о рыночных государствах как новом явлении в книге "Щит Ахилла". Я хочу предложить другой взгляд, связанный с искусственным интеллектом, возвращением промышленности и промышленной политики, возвращением "атомов" и потребностью в огромных объёмах электроэнергии и вычислительных мощностей.
Думаю, мы вступаем в мир новых империй. Большую часть истории именно империя была господствующей формой политического устройства; значительная часть истории – это история империй. Мы прошли через период, когда казалось, что всё это закончилось. Такова была суть постколониализма в академической среде. Люди не понимают, насколько мощно вернулась империя. США и Китай – это ИИ-империи, и больше никто к ним даже не приблизился.
Думаю, из-за этого XXI век будет больше напоминать разгар холодной войны: две соперничающие сверхдержавы будут доминировать в передовых технологиях. После 1945 года считалось, что господствующая политическая форма – национальное государство и что оно должно быть у каждого. В итоге мы подошли к двум сотням национальных государств, некоторые из которых до смешного малы.
Думаю, эта эпоха умножения государств закончилась. Значительная часть национальных государств движется к неплатёжеспособности. В результате две ИИ-империи, я бы сказал, получают ещё большее превосходство, чем в своё время США и Советский Союз. Вот моя альтернативная модель.
Баладжи: у технологий противники с обеих сторон
Баладжи Сринивасан: Согласен, многие национальные государства станут неплатёжеспособными из-за кризиса суверенного долга. Земли на продажу будет много. Но с моделью ИИ-империй я не согласен. Я не вижу Соединённых Штатов. К сожалению, я вижу разъединённые племена. Bluesky, Threads и TikTok против X, Truth Social и Gab. Цифровое отделение и дробление уже произошли.
Нил Фергюсон: Думаю, такая картина безнадёжно устарела, лет на десять. Американская идеология теперь устроена как подкова, а не как поляризованный спектр: крайние левые и крайние правые теперь согласны почти во всём, от экономической политики до роли Израиля. Я не думаю, что Соединённые Штаты всё ещё так сильно поляризованы. Напротив, идёт масштабное сближение.
Баладжи Сринивасан: Сейчас к этому перейду. Я вижу три этапа: в 2010-х демократы и технологический сектор против республиканцев; в 2020-х республиканцы и технологический сектор против демократов; теперь демократы и республиканцы против технологического сектора. Я написал об этом в Twitter ещё до истории с Берни и Бэнноном. Я увидел, к чему всё идёт, несколько лет назад.
Это пакт Молотова-Риббентропа: анархо-коммунисты и анархо-фашисты против центра. Дело не в том, что Бэннон и Берни действительно согласны. Они ненавидят одних и тех же людей – представителей технологического мира. На мой взгляд, борьба с технологиями – это антикапитализм нашего века.
Поэтому я не считаю Соединённые Штаты "ИИ-империей". Есть по меньшей мере три группы: демократы, республиканцы и люди из технологического сектора. Последние отличаются демографически, они на виду и подорвали позиции как левых, так и правых, что делает их очень уязвимыми. Это и коктейли Молотова у дома Сэма Альтмана, и поджоги автомобилей и дилерских центров Илона, и многое другое, что происходит непублично.
На мой взгляд, быть сегодня в Америке человеком из технологического сектора, особенно иммигрантом, – всё равно что быть еврейским капиталистом в Восточной Европе 1930-х. Вы оказываетесь на переднем крае промышленных и этнических перемен и становитесь мишенью. Если опубликовать демографический состав ИИ-лаборатории, разозлятся и сторонники MAGA, и сторонники woke. Сторонники woke скажут, что там слишком много белых и что все они мужчины; сторонники MAGA – что это не американцы, а иностранцы.
Переживает ли Америка кризис нового типа?
Нил Фергюсон: Но Соединённые Штаты всегда так работали. Нечто подобное говорили в Позолоченный век о миллиардерах, о баронах-разбойниках. Антисемитизм был частью популизма конца XIX века, потому что Уолл-стрит было легко отождествить с евреями: по обе стороны Атлантики их доля в финансовом секторе была непропорционально высокой.
Думаю, вы придаёте слишком большой вес политике и, возможно, социальным сетям. Будут убийства и покушения, будут анархисты и крайне левые в университетах. Но дело Америки – бизнес. В 1890-х и 1900-х всё это не привело к принципиальному слому бизнес-модели. Сегодня призывы регулировать ИИ и остановить строительство дата-центров – в основном шум. Не думаю, что этот шум всерьёз помешает строительству. Это строительство остановит только финансовый кризис, который почти всегда случается при капиталовложениях такого масштаба.
Я не думаю, что США переживают столь глубокий кризис, как вы полагаете, или, по крайней мере, что это кризис нового типа. Мы уже видели такое. Гениальность Конституции, созданной отцами-основателями, в том, что целиком захватить систему чрезвычайно трудно. Федерализм сильно этому препятствует. Трамп, очевидно, хотел стать императором, но явно не сумел и скоро уйдёт. На втором сроке он уже вошёл в фазу "хромой утки".
Думаю, вы преувеличиваете глубину перемен в американской политике. На мой взгляд, в республике всё идёт своим чередом. Вопрос в том, что будут делать все остальные. Средние державы, по-моему, обманывают себя, если думают, что у них вообще есть сила.
Баладжи Сринивасан: Мне нравится фраза Калвина Кулиджа: "Дело Америки – бизнес". Но такие события, как покушение на Генри Клея Фрика, эта пропаганда действием в конце XIX и начале XX века, происходили на подъёме. Америка становилась сверхдержавой. А сегодня похожие события, на мой взгляд, происходят на спаде, когда она теряет силу.
Нил Фергюсон: Хотел бы я увидеть свидетельства упадка Америки. Всё происходит ровно наоборот: за последние 25 лет её доля в ВВП G7 выросла.
Баладжи Сринивасан: В ВВП G7 – да, но не в мировом ВВП по паритету покупательной способности.
Нил Фергюсон: Из-за Китая. Но можно ли вообще управлять сетевым государством при однопартийном коммунистическом режиме? Какая из этих империй уязвимее? Я бы сказал, китайская система. У неё до сих пор эта ужасная сталинская операционная система.
Диаспора, доллары и следующая версия Запада
Баладжи Сринивасан: Возможно. Я приведу два-три довода, а затем последнее слово будет за вами. Ларри Пейдж, Сергей Брин, Цукерберг, Илон и Тиль – все вынуждены уезжать из Калифорнии, Безос – из штата Вашингтон.
Нил Фергюсон: Но они едут во Флориду. Они не покидают Соединённые Штаты, а переезжают в республиканский штат.
Баладжи Сринивасан: Вот это и есть мой следующий довод: рекордное число американцев покидает Соединённые Штаты. Американская диаспора уже здесь, и это богатые люди. Возможно, вы слышали предыдущие выступления об инвестиционной миграции. Эти показатели растут.
За последние 15 лет криптовалюты показали, насколько велико желание выйти из доллара США. Биткоин вырос с 0,01 цента почти до 100 тысяч долларов, а недавно стоил и больше. Это девальвация в 10 миллионов раз. [Прим. ред.: с 0,01 цента до 100 тысяч долларов курс вырос примерно в миллиард раз.] Спрос на вторые паспорта стремительно растёт. Другие великие цивилизации тоже переживали тяжёлые времена, и у них возникали диаспоры.
Китай защищён от интернета своим Великим китайским файрволом. У страны есть уязвимости, в некоторых отношениях она хрупка, но последние 40 лет Китай очень хорошо справлялся. Я люблю западные ценности. Думаю, следующий этап – интернет: путь ведёт от Британии к Америке и к интернету, от христианского мира к Западу и к интернету. Это версия 3.0. Во многом я разделяю ваши цели, но иначе вижу их реализацию.
Фергюсон: США и есть сетевое государство
Нил Фергюсон: Мы в Сингапуре, так что немало присутствующих, вероятно, как и вы, проголосовали ногами. Но с точки зрения глобальных демографических тенденций это всё ещё ничтожное число. Главный вызов для национального государства – бюджетный, и связан он со старением населения и обвалом рождаемости.
Большинству людей трудно осознать, что с нынешнего момента до конца века население Китая сократится более чем наполовину, вероятно, значительно сильнее. Меня интересует чистый миграционный поток: куда едут люди? Куда уходит энергия молодости? Куда едут талантливые предприниматели? В подавляющем большинстве – по-прежнему в Соединённые Штаты, а не в Китай. В Китай сколько-нибудь измеримого притока талантов просто нет.
Это даёт одной из империй преимущество: она может привлекать людей с предпринимательскими амбициями со всего мира. Куда бы вы ни приехали, предприимчивые люди хотят попасть в Соединённые Штаты. Пока это так, а это так даже после десятилетия трампизма, американская политика может быть игрой на публику. Трамп говорит о пошлинах, ограничении иммиграции и дешёвых деньгах – всё по политическим рецептам конца XIX века.
Несмотря на пошлины, ограничения иммиграции и трампизм, дело Америки – бизнес, и таланты продолжают приезжать. Этот приток способствовал революции ИИ. Пока нет признаков, что он иссякнет. На одного уехавшего Баладжи, вероятно, приезжают трое. Поэтому я по-прежнему оптимистично оцениваю перспективы США как ИИ-империи.
Интернет изобрели в Соединённых Штатах. Америка и интернет полностью взаимозависимы. Это не соперники и не альтернативы, а две стороны одного и того же. Соединённые Штаты и есть сетевое государство.
